Писатели о Евтушенко: почему они сожгли чучело поэта

А Игорь Волгин посвятил ему стихи

Евтушенко больше нет. Таких людей сегодня не делают. Чего стоит его подвиг прошлым летом на Красной площади. Читал там стихи, а из носа шла кровь, начинал терять сознание. Но нашел в себе силы не обращать на это внимание и пробыть на сцене еще с полчаса. Сотни людей затаили дыхание, восхищаясь стойкостью бойца. О национальной потере говорят «МК» поэт, литературовед Игорь Волгин и писатель Александр Проханов, главный редактор газеты «Завтра».

Фото из архива Владимира Соловьева

Игорь Волгин. ​Я увидел его впервые, ещё будучи школьником, в 1959 году, на вечере в Литературном музее. Толпа, которую не мог вместить зал, потребовала открыть окна. Голос Евтушенко летел над Якиманкой. Нельзя было сомневаться, что это голос эпохи

Потрясение, которое я испытал тогда, осталось на всю жизнь.

Ни одному из русских поэтов не удавалось столь естественно аккумулировать в себе всю силу гражданских страстей и всю мощь общественных упований. Е. Евтушенко извлекал  «из воздуха» то, чем было беременно время —  и воплощал это в точные поэтические формулы. Его слава была следствием не одной лишь словесной магии, но и могучего резонансного эффекта.

Для моего поколения он был символом того, ради чего стоило жить.

Он открыл не только новые возможности искусства (знаменитая евтушенковская рифма!), но и приблизил это искусство к надеждам и чаяниям обыкновенного человека.

При всём приписываемом его эгоцентризме он был по-настоящему добр и открыт для других. Он помог очень многим, он входил  в их обстоятельства, он успевал  всех читать. Даже люди, не очень к нему расположенные, искали его одобрения и кичились знакомством с ним — хотя бы и шапочным.

Я имел честь общаться с Евгением Евтушенко более полувека — особенно близко в последние годы. Он незаслуженно высоко ценил мои поэтические усилия — и заявлял об этом публично. Совсем недавно, в декабре, на конгрессе Фонда Достоевского, мы просидели всю ночь  — за разговорами и стихами. Он изумлял своим нежеланием подчиняться ни возрасту, ни болезням, изумлял своей поистине неукротимой энергией.

Иногда казалось, что он бессмертен. 

​Жить и жить бы на свете,

​Но, наверно, нельзя…

Евгений Евтушенко неотторжим не только от русской поэзии, но — от русской истории, русской трагедии, русской судьбы.

​В день его 80-летия я послал ему стихи:

​Вступая в девятый десяток,

​восторгов дитя и клевет,

​ты весь — от макушки до пяток —

​безумного века поэт.

​Пребудь же в таланте и силе,

​да славится имя твоё!

​Поэт! ты не больше России. 

​Но, впрочем, не меньше её. 

​В случае Евтушенко это действительно так.

***

Александр Проханов. Смерть Евтушенко была очень горьким для меня известием. Я не ожидал, что испытаю такой прилив боли и сострадания. Это сострадание было не только к нему, но и ко мне самому, потому что ушел еще один человек, который смотрел на те же явления, что я. Часто спорили и резко не совпадали друг с другом, но наши несовпадения были явлены одним и тем же временем.

Он прожил блистательную жизнь. Был восхитительный поэт, который все время находился на гребне сверкающих, сиюминутных мгновений. Убеждал политику, пространство, бежал в схватке. Был трибун с сияющими адреналином глазами и острым воинствующим носом. Одевался так экстравагантно, что пугал своими одеждами соперников.

В период перестройки, когда рушился Советский Союз и Союз писателей, казалось, он торжествовал. Победили писатели его направления, они завоевали дом Ростовых на Поварской. Были в фаворе, где патриоты, к которым я себя причислял, были разгромлены.

Однажды, когда мы собрались со своими уже разгромленными силами во дворе дома Ростовых, сожгли там чучело Евтушенко. Перед этим мы его лепили из папье-маше. Он горел и осыпался на снег.

Потом он как-то исчез, потому что исчезли все мы. Культура перестала быть важной, она переместилась на обочину жизни. Властям она была не нужна. Тогда Евтушенко уехал за границу.

Однажды мы с ним случайно встретились на книжной ярмарке во Франкфурте. Я там представлял свой роман “Господин Гексоген”, вдруг вижу мимо витрин движется невероятно яркое существо, похожее в оранжевом одеянии на буддийского бога. Я узнал Евтушенко. Когда мы встретились в этот же день в аэропорту, стоя в очереди в самолет на Москву и увидев друг друга, кинулись в объятия и обнялись. Это была непроизвольная реакция на земляков, которые встречаются на чужбине. Когда мы обняли друг друга, посмотрели и изумились, узнав, кого же мы обнимаем.

Сели в самолет, я в один ряд, он — в другой. Евтушенко подошел ко мне и говорит: “Иди-ка сюда, посидим, попьем вина”. Мы пили вино, вспоминая те добрые времена. Я вдруг подумал, что ни у него ко мне, ни у меня к нему, нет антипатии или вражды, только печаль. Мы напоминали солдат двух разгромленных армий. Не было стороны, за которую я сражался, и не было той стороны, о которой он мечтал. Мы с ним были два ветерана, которые пьют вместе и вспоминают о минувших сражениях.

Он вдруг мне сказал:”Подожди, ведь ты же сжег мое чучело!”. А я нашелся: “Ну посмотри, Жень, на тебе же нет ни одного ожога. Какое чучело? Какой ожог?”. Мы продолжили пить вино.

Вот теперь я уже никогда не увижу его острого, сверкающего носа и не услышу его запальчивого чтения восхитительных ритм. Может, когда-нибудь в каком-нибудь другом царстве мы с ним встретимся и снова поднимем рюмки и по-братски обнимемся.

***

Многие стихи Евтушенко попадали в самую жилу, особенно «Давайте, мальчики!». Он читал их волнительно 3 месяца назад на конгрессе «Русская словесность в мировом культурном контексте» в Москве.

Я был жесток. Я резко обличал,

О собственных ошибках не печалясь.

Казалось мне — людей я обучал,

Как надо жить, и люди обучались.

Но — стал прощать… Тревожная примета!

И мне уже на выступленье где-то

Сказала чудненький очкарик-лаборантка,

Что я смотрю на вещи либерально.

Приходят мальчики, надменные и властные.

Они сжимают кулочки влажные

И, задыхаясь от смертельной сладости,

Отважно обличают мои слабости.

Давайте, мальчики! Давайте! Будьте стойкими!

Я просто старше вас в познании своём.

Переставая быть к другим жестокими,

Мы молодыми быть перестаем.

Я понимаю, что умнее — со стыдливостью.

Вы неразумнее, но это не беда,

Ведь даже и в своей несправедливости

Вы тоже справедливы иногда.

Давайте, мальчики! Но знайте — старше станете,

И, зарекаясь ошибаться впредь,

От собственной жестокости устанете

И потихоньку будете добреть.

Другие мальчики, надменные и властные,

Придут, сжимая кулачонки влажные,

И, задыхаясь от смертельной сладости,

Обрушатся они на ваши слабости.

Вы будете — предсказываю — мучиться,

Порою даже огрызаться зло,

Но всё-таки в себе найдёте мужество,

Чтобы сказать, как вам ни тяжело:

«Давайте, мальчики!»

Источник