Последнюю оперу Римского-Корсакова поставил Дмитрий Бертман

Ни один «петушок» в «Геликоне» не пострадал

Последняя из 15 опер великого Николая Андреевича Римского-Корсакова спустя почти 20 лет вновь поставлена в «Геликоне». Когда-то, в конце 90 х, молодой режиссер Дмитрий Бертман поставил сатирический спектакль на злобу дня. Сегодня зрелый мастер предлагает зрителям принципиально иную концепцию, выстраивая при помощи гениальной русской партитуры ироничную космогонию сегодняшнего мира. Как ее поняли немцы, первыми увидевшие этот спектакль, который является копродукцией Дюссельдорфской оперы и «Геликона», сказать сложно. Говорят, бурно аплодировали. Но для российского зрителя эта постановка содержит немало откровений, поданных без пафоса, но с долей серьезности, с юмором, но без стеба.

Спектакль ставила интернациональная команда: вместе с Дмитрием Бертманом творили маэстро Владимир Федосеев, художник Эне-Лииз Семпер из Эстонии, художник по свету Томас Хазе из США вместе с россиянином Денисом Енюковым. А вот хормейстер и хореограф — из постоянной команды Бертмана: Евгений Ильин и Эдвальд Смирнов. Хор и хореография в этом театре — понятия однокоренные по сути: хористы здесь всегда выполняли еще и функцию балета. А уж в этом спектакле тема получила достойное развитие: танцевально-мимическая группа во главе с профессиональной балериной Ксенией Лисянской состоит из четырех хористов и одного дирижера. Но поверить в это совершенно невозможно: артисты работают как абсолютно профессиональный танцевальный ансамбль.

Когда в оркестровой яме появился Владимир Иванович Федосеев, зал разразился овацией и приветственными криками. Конечно, харизма этого дирижера — одного из немногих истинных мэтров современного дирижерского искусства, очень велика. И не только для публики — для оркестра, который под скупым, лишенным внешних эффектов жестом маэстро сыграл настоящую симфоническую поэму. Прозвучало все: красивейшая кантилена, выразительные соло, красочные тембровые комбинации, на которые Римский-Корсаков был мастер. Все это, как обычно у Федосеева, звучало в непрерывном, безостановочном движении, отражающем идеальную драматургию этой партитуры. Голоса солистов и хора гармонично вплетались в оркестровое звучание, в котором в федосеевской интерпретации очень ясно и внятно высветились признаки музыки ХХ века. В том числе и элементы аллюзий и пародий — на хоровые «народные» сцены Мусоргского, да и самого Римского-Корсакова, на многозначительные речитативы «серьезных» русских опер. И этот музыкальный модерн замечательно зарифмовался с происходящим на сцене. Справедливости ради надо отметить и работу дирижера Валерия Кирьянова, который тоже провел свои спектакли на очень высоком уровне.

фото: Наталия Губернаторова

Каждая роль в спектакле выстроена «от и до» — подробно, детально, точно соответствуя жанру комической оперы. «Золотой петушок» Бертмана — это смешной спектакль. Даже сыновья Додона здесь не погибают буквально, хотя с точки зрения морали они, конечно, мертвы. Но это не значит, что в опере игнорированы те «страшненькие» моменты, которые непременно должны присутствовать в сказке. И они присутствуют — так же, как в «Садко», где Бертман подчеркивает инфернальность волшебных персонажей. Вот и здесь троица — Звездочет, Шемаханская царица и Золотой петушок — неживые, лживые, жутковатые. Они не люди и даже не птицы — они симуклякры, несущие соблазн, обман и гибель. И когда в финале Звездочет произносит знаменитую фразу либретто Бельского (в литературном источнике, у Пушкина, она отсутствует) «только я лишь да царица были здесь живые лица» — им не веришь. И Бертман им тоже не верит, потому что спектакль у него заканчивается вовсе не этой фразой, а появлением…

Стоп. Пойдем по порядку.

Алексей Тихомиров в роли Додона — простодушный добряк. Очень симпатичный. Обаятельный. Смешной — в меру. И прекрасно поющий. Ну да, подустал он от шапки Мономаха, которая в версии Энне-Лиз Семпер превратилась в стандартный деловой костюм президента и кучу винтажных телефонов на царском рабочем столе. Символ власти может быть, каким угодно. А вот власть как раз Додону не в кайф. Ему бы поспать, как Обломову. Вот родился бы Обломов царем? Ему бы поесть. Пообщаться с попкой. В либретто Бельского попка — это попугай. В спектакле — это, простите, попка ключницы Амелфы, партию которой, как всегда, великолепно исполняет Ксения Вязникова, принявшая образ партийной дамы образца 60 х годов. Да, вот такой рискованный ход. Но очень смешной. Есть там и еще несколько эпатажных эпизодов. Один показался даже «чересчур» — когда наряженные в стандартные чиновничьи костюмы «пушкари» на словах «сюда скорее, заряжайте фитили!», с готовностью приспускают брюки и с «заряженными фитилями» радостно устремляются за кулисы. С другой стороны, учитывая, что спектакль был презентован в Германии, это можно понять: там без снятия штанов ну никак нельзя.

Живут-поживают в Додоновом царстве, не шалят, никого не трогают царь с двумя сыночками-бездельниками (их роли замечательно играют Дмитрий Хромов, в другом составе Виталий Фомин и Дмитрий Янковский) и вечно пьяным, но хоть что-то соображающим «силовиком» Полканом (отличная работа Дмитрия Скорикова). Парятся себе в бане, не очень парятся о благополучии страны, хотя и слегка озабочены внешними врагами. Пока не появляется Звездочет со своим вариантом «троянского коня». Иван Волков исполняет партию Звездочета с необходимой виртуозностью, изяществом и качественным верхним си. Партию Золотого петушка, которую обычно исполняет женский голос, поет здесь контратенор Кирилл Новохатько. Отлично поет. Но еще важнее тот пластический и визуальный образ, который создает артист. Его костюм — настоящее произведение искусства: он действительно золотой, включая длиннющие ресницы, которые делают его злое, жестокое лицо, периодически искажающееся гримасами, неотразимым. Впрочем, Додон и его подданные видят совсем другого петушка — настоящего, живого, обаятельного. Его весьма органично играет петух Шарж из Московского зоопарка. И хотя в финале спектакля, когда мы видим пустую клетку и Амелфу, с аппетитом поглощающую курятину, становится как-то не по себе, — можно быть спокойным: ни один петух в процессе выпуска и проката спектакля не пострадал.

Ключевой образ спектакля — Шемаханская царица. Здесь она предстает настоящей вавилонской блудницей — прекрасная, эротичная, соблазнительная, коварная, циничная, да еще и с отличной вокальной техникой и красивейшим тембром, которым обладает Лидия Светозарова. Три куплета своей первой арии она исполняет на трех языках: французском, немецком и английском. И хотя она всячески подчеркивает свою связь с Востоком, надо быть уж совсем глупым, чтобы не понять: в парадигме решения спектакля — это чистой воды Запад со всеми его нездоровыми атрибутами и заманчивыми безобразиями. Как раз в рамках этих «безобразий» на сцене работают накачанные красавцы мальчики (Артем Давыдов и Богдан Мотрук), которые украсили бы дорогой гей-стриптиз-клуб. Хотя на самом деле и тот, и другой трудятся на ниве высокого оперного искусства: один поет в хоре, другой — дирижер.

Вообще, надо отметить, что главная особенность этой постановки — полная непредсказуемость, что очень нетипично для режиссерской оперы. Как правило, считываешь прием, предъявленный в первых сценах, и понимаешь, что последует далее. Но Бертман плохо поддается такому простому считыванию. Он готовит зрителю сюрпризы, которые не являются самоцелью: все они работают в конечном итоге на месседж.

В последнем действии измученный ожиданиями народ встречает вернувшихся из загранкомандировки, ну в смысле из военного похода, родственников во главе с Додоном и молодой женой. А родственники тащат все, что смогли увезти из сытой заграницы: головки сыра, хамон, заморские спиртные напитки, дубленки — то, что когда-то — к началу либерализации и капитализации нашего общества — казалось безусловными знаками рая.

На Шемаханскую царицу напяливают безвкусный золотой кокошник. Финал известен. Додон становится жертвой петушка — правда, не золотого, а жареного. Того самого, который «пошел по улице гулять». Народ спел хором плач по царю: «Царь счастливый, царь беспечный, вечно незабвенный царь…» Вроде как должно быть смешно? А почему же такая грустная и красивая музыка в этом хоре у Римского-Корсакова? Что-то тут не так… Потом вышла вражья тройка со своим сомнительным заявлением, что только они и были живыми лицами, а остальное — будто бы пустота. И… конец? Не тут-то было: на последних звуках царь Додон появляется в портале задника живехонек-здоровехонек. Да как появляется — весьма угрожающе и многообещающе: дескать, мы тебе, Европа, еще зададим пороху! Зажжем, так сказать, фитили!

Российский зритель воспринял финал с энтузиазмом. И вот тут интересно: а как отнеслись к нему в Германии?

Читайте наши новости первыми – добавьте «МК» в любимые источники.

Источник